Интервью с Ренцо Пьяно

Меня спрашивают: хочу ли я встретиться с Ренцо Пьяно?

– Где? – переспрашиваю с интонацией моего сына, которому говорят, что Дед Мо­роз принес ему подарок. Еще бы я не хотел. Мой отец был одним из участников конкурса на Центр Помпиду, и я помню, с каким суеверным ужасом он показывал мне картинки проекта­ победителя. Такое? В Париже?

Интервью с Ренцо Пьяно

Интеллектуалы выступили против с таким же пылом, как когда­-то Мопассан против Эйфелевой башни. Французские заводы не взялись за 120 ­тонные металлические детали, похожие на позвонки дракона. Их пришлось тайком заказывать на германских заводах Круппа, что во времена необъединенной Европы грозило дополнительным сканда­лом. Парижский префект запретил устанавливать воздухозаборники(те самые, о которых философ Умберто Эко ска­зал, что это слуховые трубы ада). Год ждали, пока префект отдаст богу душу. Потом президент Жискар д’Эстен, придя на смену Помпиду, решил укоротить его детище хотя бы на этаж. Ему это не удалось, “но он сумел мне испортить отпуск”, – говорит Ренцо Пьяно, вспоминая, как у берегов Корсики в 1974­-м его яхту брал на абордаж катер береговой охраны, спешивший донести до архитектора волю президента.

Одна из самых романтичных построек Пьяно – Центр Жан-Мари Тжибао в Новой Каледонии (1998). Здание выполнено в форме тра­диционной деревни канаков. Ветер, проходя сквозь прутья “хижин”, заставляет их петь.

Одна из самых романтичных построек Пьяно – Центр Жан-Мари Тжибао в Новой Каледонии (1998). Здание выполнено в форме тра­диционной деревни канаков. Ветер, проходя сквозь прутья “хижин”, заставляет их петь.

Центр Помпиду обожают и ненавидят до сих пор. Са­мый главный нынешний французский архитектор, великий и ужас­ный Жан Нувель, при первом же вопросе о Центре Помпиду стал окончательно похож на Фантомаса: “Я сто раз говорил, что я думаю о Центре Помпиду. Я думаю, что это главное произведение 1970-х и что это живое исто­рическое свидетельство, и пусть себе живет”. Фраза в духе лонгфелловского “распри наши не забыты, раны наши не закрылись”. Вот какой человек Ренцо Пьяно.

Его нелегко застать на месте. У него две главные мас­терские: Punta Nave в Генуе (каскад прозрачных объемов из дерева и стекла на горе над морем, куда надо подниматься в стеклянном кубике фуникулера) и в Париже в квартале Марэ.

Центр Жоржа Помпиду (современный вид), построенный в Париже в 1977 году вместе с Ричардом Роджерсом, остается самым знаменитым произведением Ренцо Пьяно. Это тем более обидно, что с тех пор его стиль изменился, и новые постройки архитектора на Помпиду вовсе не похожи.

Центр Жоржа Помпиду (современный вид), построенный в Париже в 1977 году вместе с Ричардом Роджерсом, остается самым знаменитым произведением Ренцо Пьяно. Это тем более обидно, что с тех пор его стиль изменился, и новые постройки архитектора на Помпиду вовсе не похожи.

А еще в Сиднее, где он построил небоскреб “Аврора”, похожий на ловящий бриз парус. И в Бер­лине, где он делал Потсдамер-плац. И чуть не появилась мастерская в Москве: Ренцо Пьяно уговаривали взять заказ на одно из главных зданий московского Сити, но не сложилось, и мастерская открыта теперь в Нью-Йорке. Там как раз поспевает новое здание газеты The New York Times.

В парижскую мастерскую Пьяно можно через огромное окно заглянуть прямо с rue des Archives: попиваешь в соседнем кафе пастис и наблюдаешь за ходом проектирования. Cам мастер с седой бородкой ходит в желтом свитере, курит сигару. Дает советы, нагибается над макетами. Как в театре.

Центр Жоржа Помпиду – проектный чертеж.

Центр Жоржа Помпиду – проектный чертеж.

В Париже Ренцо Пьяно живет на place des Vosges, в четверти часа пешком от мастерской. Встает в семь утра, идет на работу, проводит день в студии. Часто, не теряя времени, здесь же обедает. Возвращается к восьми, чтобы успеть часок поиграть с младшим сыном, а потом немного посидеть и подумать.

– Я живу в старом доме XVII века. Не понимаю супершикарных архитекторов, которые слишком старательно оде­ваются и оформляют свои квартиры как шоу-румы. Моя жена Милли – архитектор, она немного занималась квартирой, но мы ничего не перестраивали, только краску кое-где поло­жили. Для меня самая лучшая перепланировка – это дети.

Спрашиваю, почему его мастерская так близко от Центра Помпиду – Пьяно не может с ним расстаться?

– Один таксист меня везет и ворчит: “Да что это такое, это ж не музей, а какой-то химкомбинат”. Именно химия, говорю я, да-да, сплошная химия. Ведь мы с Роджерсом были тогда просто мальчишками: ему тридцать шесть лет, а мне и вовсе тридцать три. Просто пара сумасшедших. Нет, сумасшедших в квадрате: когда столкуются между собой двое психов, безумие надо возводить в квадрат. Центр Помпиду был провокацией невоспитанной молодежи. Но я до сих пор его люблю, и когда меня спрашивают, не стесняюсь ответить: “Думаю, классное здание мы тогда построили”.

Аэропорт Кансай в Японии строился на искусственном острове в течение четырех лет и был завершен в 1988-м. Пьяно любит наполнять экспрессией даже очень технологичную архитек­туру – центральный неф термнала аэропорта он вполне серьезно называет “храмом”.

Аэропорт Кансай в Японии строился на искусственном острове в течение четырех лет и был завершен в 1988-м. Пьяно любит наполнять экспрессией даже очень технологичную архитек­туру – центральный неф термнала аэропорта он вполне серьезно называет “храмом”.

Пьяно уверяет, что с тех пор принцип его работы не изменился, разве что радикальности чуть-чуть поубавилось. Он полагает, что самое главное – понять дух места и ис­пользовать архитектуру для создания некоторой “приба­вочной стоимости”. “Есть люди, которые приходят к вам со своей архитектурой, как с чемоданом – и переставляют его из Америки в Европу, из Парижа в Мадрид, из Нью-Йорка в Сидней, – говорит он. – А я сначала прогуливаюсь с моей сигарой и смотрю, смотрю”.

Эта правильная привычка смотреть, покуривая, не под­водила Пьяно никогда. Один из знаменитейших его проек­тов – аэропорт Кансай в Осаке. Когда объявили конкурс, Пьяно попросил разрешения приехать на место и немного походить там с сигарой. Заказчики смутились, но японская вежливость не знала границ. С утра они повезли Пьяно на морскую прогулку. Было свежо. Немного качало. “Где же будет аэропорт?” – спросил Пьяно. “Здесь”, – улыбнулись японцы. В результате сверкающая стальная кровля терминала выглядит как изгиб волны. А еще Пьяно любит вспоминать, как каждое утро все рабочие делали на стройплощадке совместную гимнастику. Модели конструкций Кансай до сих пор лежат на видном месте. Пьяно обожает макеты:

– Чертежей мне не достаточно. Я не могу без моделей, предпочтительно деревянных. На них все видно куда лучше, чем в компьютере. Мы все время делаем макеты: так легче понять, что же это мы напроектировали.

Интервью с Ренцо Пьяно

Я его понимаю – настоящий архитектор думает пространством. То, как плавают в архитектурном мозгу эти трехмерные модели, – чистый “Солярис”. Макеты для архитектора как записная книжка. Стоят на полке и напоминают о разных идеях. Но какое же это, должно быть, громоздкое хозяйство.

– Пустяки! – говорит Ренцо Пьяно. – Существуют же специальные транс­портные компании, вот мы и путешествуем по миру с огромными ящиками. Ящики – и еще люди, которые занимаются этим проектом. Немного похоже на бродячий цирк. Правда? Ну а мои материалы много места не занимают. Вот все мое бюро, – Пьяно показывает на несколько папок формата А4, висящих на стене за его спиной. На каждой написано название нового проекта.

Действительно, немножко похоже на гастроли фокусника с ассистентами. Спрашиваю, сколько же всего человек работает в его мастерской.

– Человек сто. Думаю, чуть больше, но мне никогда не говорят правды. Я остановлюсь, когда перестану узнавать людей. Я всюду сую нос и все люблю контролировать. Архитектор, у которого слишком большой успех и штат, рискует стать просто бизнесменом. Но я ремесленник, я сын ремесленника и умереть хочу ремесленником.

Интерьер Punto Nave – мастерской Пьяно в Генуе (1991). Здание представляет собой серию застекленных объемов, террасами спускающихся к морю. Пьяно говорит, что вдохновлялся формами теплиц, которые во множестве строятся на Лигурийском побережье.

Интерьер Punto Nave – мастерской Пьяно в Генуе (1991). Здание представляет собой серию застекленных объемов, террасами спускающихся к морю. Пьяно говорит, что вдохновлялся формами теплиц, которые во множестве строятся на Лигурийском побережье.

Свою книгу “Рабочий блокнот” он посвятил своему папе Карло, генуэзскому строителю, и покойному брату Эрмано, наследнику семейного дела. Кажется, он до сих пор примеряет свою жизнь международной архитектурной звезды к более патриархальным и провинциальным, но для архитектора часто более осмысленным ценностям.

Я спрашиваю, что значит имя Piano в его жизни. Он скуч­неет: редкий год какое-нибудь издание не выходит с заголовком типа Let’s Play Piano. Уточняю, что в русском это не первая ассоциация с его фамилией. И Пьяно улыбается.

– Ну, меня зовут Пьяно, но я никогда не садился за фоно, правда, играл на тромбоне, но не очень хорошо. Но я всегда дружил с музыкантами. И действительно люблю музыку, она будит мое воображение.

Надо сказать, что и музыканты его очень любят. А Да­ниэль Баренбойм в октябре 1996 года дирижировал в его честь балетом башенных кранов, исполненным в лучах прожекторов на строительной площадке Потсдамер-плац.

В одном из своих интервью Пьяно говорил, что его до­ма – как дети, он все их любит одинаково. Настаиваю, что, как и каждый отец, он умеет их разделять. Какие принесли ему больше радости, какие больше забот? И есть ли блудный сын в этой его семье?

– Это злой вопрос. Ай-ай-ай! У меня у самого четверо, старшему – тридцать пять, младшему будет два. Но архи­тектор скорее мать, чем отец. Ты вынашиваешь проект, рожаешь его и тут же отдаешь в чужие руки. Это тяжело. И жаль расставаться, и обидно, если твое де­тище плохо со­держат, а ты ничего не можешь сделать. На­при­мер, аэропорт Кансай всегда ухожен, японцы им гордятся. Или аэродром в Техасе – тоже живет как у Христа за пазу­хой. А вот мой футбольный стадион в Бари, в Италии, со­держат плохо. Это меня так мучает! Прямо хочется по суб­ботам идти туда, брать ведро, тряпку и мыть. И вообще, любовь такая штука – блудных сыновей часто любят больше, чем послушных.

В сентябре Ренцо Пьяно исполняется шестьдесят четыре года. Интересуюсь, сформулировал ли он свое кредо, хотя бы для журналистов?

– Да нет, куда мне, бедному технарю. Архитектура, знаете ли, такая профессия – какой бы ты ни был идеалист, а все одно – отчаянный материалист. Тут тебе аллегории, символы, а там все равно – бетон, вентиляция и санузлы. Так что я не думаю, что настоящему архитектору нужны кредо или манифесты.

На прощание я спрашиваю, есть ли у притцкеровского лауреата какая-нибудь неосуществленная безумная идея. То ли театр в кратере вулкана, то ли отель на Луне – так всегда журналисты спрашивают у архитекторов.

– Нет, моя мечта попроще. Хочу обойти под парусами вокруг света. Я ведь рожден у моря и обожаю мою яхту. Ее зовут “Киррибилли”, это аборигенское имя, я узнал его в Австралии. У них там вообще потрясающие имена, как музыка, – Кукубурра, Мурмурру. Так вот мы с Милли, моей женой, собираемся в плавание. Возьмем с собой младшего, Джорджо, Юрия, по-вашему, и кормилицу-перуанку, кото­рая не умеет плавать. Вот будет приключение.

Беседовал Алексей Тарханов

Дизайнеры и архитекторы в статье
Фото: mArkA/dIomedIA
опубликовано в журнале №9 сентябрь 2002

Комментарии