Интервью со Стивеном Холлом

Семейным счастьем архитектор Стивен Холл обязан русскому авангарду. Со своей женой, бразильской художницей Соланжи Фабиао, он познакомился в Нью-Йорке, в галерее Полы Купер. “Кто ваш любимый художник?” – спросил он примерно на второй минуте знакомства. “Малевич”, – не задумываясь, ответила она.

– Представляете, Малевич! – говорит Холл. – Это же мой любимый художник, он повлиял на все мое творчество.

Стивен Холл родился в 1947 году. Учился в Вашингтонском университете, в Риме и в Архитектурной ассоциации (АА) в Лондоне. Свое бюро Steven Holl Architects основал в Нью-Йорке в 1976 году. Преподает в Колумбийском университете. Опубликовал две книги: Anchoring (1989) и Parallax (2000). В 2001 году журнал Time назвал Холла “лучшим архитектором Америки”.

Стивен Холл родился в 1947 году. Учился в Вашингтонском университете, в Риме и в Архитектурной ассоциации (АА) в Лондоне. Свое бюро Steven Holl Architects основал в Нью-Йорке в 1976 году. Преподает в Колумбийском университете. Опубликовал две книги: Anchoring (1989) и Parallax (2000). В 2001 году журнал Time назвал Холла “лучшим архитектором Америки”.

Мы сидим в его офисе в Нью-Йорке, бывшей фотостудии, с видом на железнодорожные пути. За окном мокрый снег. В офис я пробирался по колено в снежной жиже с солью и понемногу начинаю согреваться.

– Мы с ней такие разные. Я с севера, из Сиэтла. Она из Бразилии. Я смотрю в окно – мокрый снег, идеальный день для скандинавской меланхолии, а она поет и танцует: “Бразил, Бразил”. Мы пришли друг к другу через Малевича. Русский художник соединил Северную и Южную Америку.

Музей Хернинга в Дании

Музей Хернинга в Дании

Два года назад Стивен и Соланжи решили съездить в Москву и послали имейл архитекторам Владу и Людмиле Кирпичевым: “Хотим на могилу Малевича”. Те отвечают: “Могила где-то в Немчиновке, но никто точно не знает где”. Стивен не успокаивается: “Поедем в Немчиновку, будем искать”. Они: “Немчиновка черт знает где”. Стивен: “Тогда поедем черт знает куда”. “Первое, что сказал Стивен в Шереметьево: “Немедленно едем в музей Малевича”, – вспоминал потом Кирпичев. – Объясняем, что такого музея нет. “Тогда в музей Лисицкого”. И такого тоже нет. “Ладно, тогда в музей Родченко”. Когда выяснил, что и такого нет, рассердился: “Вы, ребята, наверное, просто не узнавали”.

– Они все-таки взяли машину, – рассказывает Стивен, – и мы поехали в Немчиновку. Они, оказывается, никогда не были в Немчиновке, тоже мне, русские архитекторы. Едем мимо отвратительных постмодернистских дач, попадаем на улицу Малевича. В конце улицы в снегу стоит белый куб: “Поставлено дочерью Малевича в 1988 году примерно на том месте, где похоронен ее отец”. Я говорю Людмиле и Владу: “Ну вот, вы просто ничего не знаете. Теперь поищем дом Малевича”. Они опять: “Ничего не сохранилось, поехали домой”. Через пятнадцать минут находим дом с мемориальной доской: “Здесь жил Малевич”. Какая-то старушка говорит нам: “Вы первые иностранцы, которые сюда приехали”. Понимаете, первые!

Жилой комплекс Linked Hybrid в Пекине, 2009

Жилой комплекс Linked Hybrid в Пекине, 2009

– У большинства архитекторов, с которыми мне приходилось разговаривать, – замечаю я, – есть какая-то драма: Мейера обвиняют в плагиате у самого себя, Гери – в показухе, Вентури – в зацикленности на старых идеях. У вас, похоже, никакой драмы нет – все в восторге...

– У меня нет драмы? – возмущенно перебивает Холл. – Все, кого вы перечислили, это голубая кровь, они из приличных семей, окончили Йель или Гарвард. А я родился в Бремертоне, штат Вашингтон, военном городке с населением в тридцать тысяч человек. Я не видел настоящей архитектуры, пока не попал в Рим. Это меня и спасло. Я жил прямо за Пантеоном. В Риме я понял, какой потрясающей может быть архитектура. Потом поездил по Европе, осмотрел все постройки Ле Корбюзье и пошел учиться в Лондонскую архитектурную ассоциацию. Со мной училась Заха Хадид, преподавал Колхас. В 1977-м приехал в Нью-Йорк, где я никого не знал, открыл студию на углу 21-й улицы и 6-й авеню. В течение десяти лет платил за нее двести пятьдесят долларов в месяц.

– Всего-то? – поражаюсь я. Звучит неслыханно дешево для этого района Нью-Йорка.

– Я знаю, трудно поверить. Спал на фанерной полке над входной дверью. По утрам ходил в спортклуб тренироваться и принимать душ – горячей воды не было. Пятнадцать лет у меня не было ни одного сотрудника – и ни одного клиента, я проектировал для воображаемых заказчиков и зарабатывал преподаванием. Это продолжалось до 1993 года, когда я выиграл конкурс на музей Kiasma в Хельсинки. Всего-то двенадцать лет назад. А вы говорите, нет драмы!

Жилой комплекс Linked Hybrid в Пекине, 2009

Жилой комплекс Linked Hybrid в Пекине, 2009

Роберт Вентури, который ездил в Италию за несколько лет до Холла, вернулся с антимодернистскими теориями и изложил их в книге “Сложность и противоречия в архитектуре”. Его идеи – противоположность идеям Холла.

– Книга Вентури, – говорит Стивен, – вышла в 1967 году. Я ее прочел и понял, что нам не по пути. Меня абсолютно не интересовали ни сложности, ни противоречия. Меня интересовали три вещи: концепция, ясность и простая связь между концепцией и ясностью. У меня была выставка в Вене. Устроители просили меня придумать название, которое выразило бы суть моего творчества. Я сказал: “Идея и феномен”. То, чем я занимаюсь, – это феноменологический подход к архитектуре.

Музей Хернинга в Дании

Музей Хернинга в Дании

Звучит претенциозно, но Стивен вкладывает в это понятие конкретный смысл. Все начинается с идеи, это как сюжет романа. Реализация идеи и ее проверка – в переживании архитектуры: что ты чувствуешь, проходя сквозь здание, как движется тело, как взаимодействует с другими телами, как работает свет, перспектива, звуки, запахи. Весь этот феноменологический слой должен вытекать из основной идеи.

– Что за основная идея? Вроде “я за мир во всем мире”?

– Идея должна быть конкретной. Вы знаете, что такое губка Менгера?

Я, как ни странно, знаю. Австрийский математик Карл Менгер придумал трехмерный объект с бесконечно большой поверхностью и отсутствием объема. Надо взять куб, представить себе, что он состоит из двадцати семи маленьких кубов, вынуть семь кубов из середины, потом повторить операцию для каждого из маленьких кубов бесконечное количество раз. Поверхность будет расти, объем – сокращаться. Получится губка Менгера.

Жилой комплекс “Горизонтальный небоскреб” в Шэньчжэнь, 2009

Жилой комплекс “Горизонтальный небоскреб” в Шэньчжэнь, 2009

Холла увлекает идея пористой архитектуры. Он понимает пористость и в физическом, и в социальном смысле как возможность проникновения. Когда строил общежитие для студентов MIT в Кембридже, штат Массачусетс, он поступил с параллелепипедом здания примерно так же, как Менгер со своим кубом – вынимал из него куски, пока не получилась губка.

– Пористость была планировочным средством связать здание с ландшафтом. Затем она сделалась конструктивной идеей – как сохранить конструкцию, вынимая из здания куски железобетона. Потом – социальной: вырванные куски, ниши в здании стали пространством общения для студентов, архитектура оказалась катализатором социального пространства.

– Это прекрасно, но все мы знаем, какие провалы бывали у архитекторов, пытавшихся превратить архитектуру в средство социальной инженерии. Например, печально знаменитый квартал Пруитт-Айгоу в Сент-Луисе. Ямасаки тоже пытался создать пространство общения, но оно превратилось в наркопритон. Где гарантия, что этого не произойдет в MIT?

Музей писателя Кнута Гамсуна в Норвегии

Музей писателя Кнута Гамсуна в Норвегии

– У модернизма были провалы, но провалы постмодернизма гораздо страшнее. Смотрите, все наши города застроены этими циничными декорациями, этими пустыми жестами. Что архитекторы хотят сказать нам? Что будущего нет? Что в прошлом было лучше? Дженкс в “Языке архитектуры постмодернизма” говорит, что во всем виноват модернизм, что мы должны “обклеивать” современные здания как бы обоями под старину. Лекарство хуже болезни. Но Дженкс ушел теперь в другие “измы”. Описал “эффект Бильбао” как иконизм. Все теперь должны производить облицованную титаном пустоту, поскольку это ведет к расцвету туризма. Но здание внутри должно быть интереснее, чем снаружи, как у Луиса Кана, Корбюзье, Лооса и в какой-то мере у Миса ван дер Роэ.

– Фрэнк Гери не прошел бы вашего теста.

– Да, и не он один. Архитектура находится в культурном кризисе.

– Вентури разделял здания на “утки” (их формы что-то изображают или выражают) и “украшенные сараи”. Вы строите “утки”?

– Почему я должен описывать свое творчество в терминах Вентури тридцатилетней давности? Почему тогда не в терминах Вальтера Гропиуса? Все эти “утки” давно умерли. Кстати, я на днях прочел заголовок в “Нью-Йорк таймс”, который до сих пор не могу забыть. Что-то про азиатский грипп. Звучит как стихи: Two Dead Ducks Found in Ding Dang.

Реконструкция Художественного музея Нельсона-Аткинса в Канзас-Сити, 2007

Реконструкция Художественного музея Нельсона-Аткинса в Канзас-Сити, 2007

Эта фраза так увлекает Стивена, что он повторяет ее несколько раз с разной интонацией. Что это значит, он не знает, но каким-то гипнотическим действием фраза и правда обладает. Может, она напоминает ему об умерших “утках” Вентури? Ритуальный танец победителя?

Музей океана и серфинга во французском Биаррице

Музей океана и серфинга во французском Биаррице

При всем наукообразии его теорий Холл прежде всего поэт. Человек с обостренным восприятием мира, чувствительный ко всем аспектам окружающего пространства. Поэтому в его зданиях интересно находиться. Он не становится рабом одной идеи: губка Менгера – одна из сотен его концепций, хотя прозрачность и открытость есть во многих из них.

Я выхожу на улицу. Снег перестал идти, светит солнце: скандинавская меланхолия на глазах сменяется бразильскими ритмами. У меня ощущение, что я побывал в месте, где создается самое интересное в сегодняшней архитектуре.

Новых корпусов-”линз” при Музее Нельсона-Аткинса в Канзас-Сити пять. Они облицованы двуслойным стеклом и тускло светятся, как бумажные фонарики

Новых корпусов-”линз” при Музее Нельсона-Аткинса в Канзас-Сити пять. Они облицованы двуслойным стеклом и тускло светятся, как бумажные фонарики

Беседовал Владимир Паперный

Фото: Mark Heitoff; iwan baan, steven holl architects, andy ryan

Комментарии