Дача Бориса Пастернака в Переделкине

Уже обжившись в Переделкине, Пастернак признавался, что именно такие “отлогости с садами и деревянными домами с мезонинами в шведско-тирольском коттеджеподобном вкусе, замеченные на закате, в путешествии, откуда-нибудь из окна вагона, заставляли надолго высовываться до пояса, заглядываясь назад на это овеянное какой-то неземной и завидной прелестью поселенье”.

Дом на переделкинской улице Павленко сравнивали и с плывущим кораблем, и с шахматной турой.

Дом на переделкинской улице Павленко сравнивали и с плывущим кораблем, и с шахматной турой.

Часто историю литераторского поселка представляют себе таким образом, что это советская власть заботливо подобрала для писателей подмосковный уголок и старательно овевала его “неземной и завидной прелестью”: дескать, Горький, правильно выбрав момент, предложил идею Сталину и с ходу получил полное одобрение.

Пастернак неоднократно говорил, что из окна своей дачи видит жизнь лучше и полнее, чем, скажем, из окна поезда.

Пастернак неоднократно говорил, что из окна своей дачи видит жизнь лучше и полнее, чем, скажем, из окна поезда.

На самом деле поначалу писатели попробовали обустроить жизнь в Переделкине собственными силами, организовав дачный кооператив. Это было в 1930 году. Но практической сметки литераторам не хватило, и стало ясно, что без массированной казенной поддержки реализовать идею затруднительно.

Дом был построен по немецкому проекту, но выглядит стопроцентно русской дачей.

Дом был построен по немецкому проекту, но выглядит стопроцентно русской дачей.

Момент для того, чтобы о такой поддержке заикнуться, в целом действительно был правильный. Власть как раз взялась заново выстраивать отношения с советскими писателями и держалась снисходительно, давая понять, что в обмен на лояльность со стороны творческих работников не будет скупиться на подачки и привилегии. Появился Дом советских писателей (будущий Центральный дом литератора), стала намечаться система домов отдыха и домов творчества. Горький на создании дачного поселка как раз не настаивал. Да и Сталин идею поселить “инженеров человеческих душ” в приватных домах поначалу вовсе не приветствовал. “Это дело надуманное, – писал он Горькому, – которое к тому же может отдалить писателей от живой среды и развить в них самомнение”.

По старой фотографии видно, что участок мало изменился,  только зелень разрослась.

По старой фотографии видно, что участок мало изменился,  только зелень разрослась.

Правда, позднее вождь передумал, и в июле 1933 года Сов­нарком принял постановление “О строительстве Городка писателей”. Строительство поручили вскоре созданному Литфонду, причем проекты для скорости взяли готовые, немецкие. Но качество спешных строительных работ, завершенных к осени 1935-го, тоже оставляло желать лучшего, и на доработки новым жильцам все равно приходилось тратиться – а давались переделкинские дачи, вопреки распространенному мнению, вовсе не даром, и писатели были вынуждены влезать в долги и выпрашивать у Литфонда ссуды.

Расположенная в эркере веранда, наряду с гостиной, была излюбленной комнатой для приема гостей.

Расположенная в эркере веранда, наряду с гостиной, была излюбленной комнатой для приема гостей.

Пастернаку, оказавшемуся среди первых жителей поселка, тоже досталось забот: “Надо было решать, брать ли ее [дачу], ездить следить за ее достройкой, изворачиваться, доставать деньги”. Мучительный тон этих слов не от небожительской досады на низкий быт. Первая половина тридцатых годов никак не была для Пастернака безоблачно-спокойным временем. Роман с Зинаидой Нейгауз только поначалу выглядел идиллически – разрыв Зинаиды Николаевны с ее мужем, знаменитым пианистом Генрихом Нейгаузом, и разрыв самого поэта с его первой женой, Евгенией Лурье, были на редкость мучительны, тягостные выяснения отношений между членами двух семейств растянулись на долгие месяцы (в феврале 1932-го Пастернак пытался покончить с собой).

Все, вплоть до холодильника и кухонной утвари, стоит на тех же местах, что и при жизни Пастернака, когда в доме регулярно собиралась на шумные застолья литературная общественность (фото ниже).

Все, вплоть до холодильника и кухонной утвари, стоит на тех же местах, что и при жизни Пастернака, когда в доме регулярно собиралась на шумные застолья литературная общественность (фото ниже).

Официальная щедрость, признание, престижные поручения его смутно тревожили, предполагаемая роль главного пролетарского поэта пугала, равно как и то, что уже происходило в этот момент с коллегами по цеху. В мае 1934-го был арестован Мандельштам. Изрядную часть следующего года Пастернак жестоко страдал от бессонницы и депрессии и был всерьез уверен, что жить ему осталось недолго. И даже расхваливая переделкинские красоты в письме к отцу, он элегически замечает, мол, хоть на склоне жизни повезло. Письмо написано в 1939-м, то есть на самом деле до “склона лет” были годы, годы и годы.

Дача Бориса Пастернака в Переделкине

Дача, которую ему с семьей выделили изначально, особым уютом, судя по всему, не отличалась – слишком большая (шесть комнат), плохо освещенная, на сыром участке, где ничего не росло. Через три года появилась возможность переехать в дом на улице Павленко, пустовавший после смерти писателя Малышкина. Светлый дом с огромным эркером, ставший жилищем Пастернаков, у многочисленных гостей вызывал самые поэтические ассоциации – многие сравнивали его с кораблем, а Андрей Вознесенский писал: “Дача его напоминала деревянное подобие шотландских башен. Как старая шахматная тура, стояла она в шеренге других дач”.

Гостиная. Как и в других комнатах, здесь на стене висят работы отца писателя — художника Леонида Пастернака.

Гостиная. Как и в других комнатах, здесь на стене висят работы отца писателя — художника Леонида Пастернака.

Самое главное, вероятно, подметил Вениамин Каверин: Пастернак чувствовал себя в этом поселке “так, как будто сам создал его по своему образу и подобию”. Кто только из мемуаристов не вспоминал о том, с каким явным удовольствием он, например, копал огород: “Я за работой земляной / С себя рубашку скину, / И в спину мне ударит зной / И обожжет, как глину”.

Пастернака многие считали непрактичным небожителем, но в Переделкине он всегда с охотой брался за любую черную работу.

Пастернака многие считали непрактичным небожителем, но в Переделкине он всегда с охотой брался за любую черную работу.

Выезжал с дачи он лишь по необходимости – самым долгим и тягостным перерывом были два года эвакуации, поведенные в Чистополе. В Переделкине прекрасно работалось – здесь написаны две последние книги стихов и здесь же создавался “Доктор Живаго”. На собственное творчество времени часто оставалось не так много. Львиную долю сил отнимали бесконечные переводы (на что современный читатель, располагающий пастернаковскими переводами шекспировских трагедий и “Фауста” Гете, вряд ли посетует). Зато удавалось содержать семью – точнее говоря, две семьи, потому что с 1946 года в его жизнь во­шли отношения с его последней музой, Ольгой Ивинской. В 1953-м она с дочерью поселилась рядом с Переделкином, и с тех пор Борис Леонидович навещал ее ежедневно вплоть до своей смерти 30 мая 1960 года.

Гостями переделкинского дома бывали не только литераторы, но и музыканты. На рояле “Бехштейн”, который стоит в комнате Зинаиды Пастернак, в свое время играли Генрих Нейгауз, Мария Юдина и Святослав Рихтер.

Гостями переделкинского дома бывали не только литераторы, но и музыканты. На рояле “Бехштейн”, который стоит в комнате Зинаиды Пастернак, в свое время играли Генрих Нейгауз, Мария Юдина и Святослав Рихтер.

Государство, устроившее Пастернаку травлю по поводу публикации “Доктора Живаго” и присуждения Нобелевской премии, после его смерти было мало расположено превращать дачу в музей и делать из нее место паломничества. Вещи поэта вполне могли бы оказаться на помойке, если бы их не сохранили друзья и члены семьи. Музей был создан только четырнадцать лет назад. А вот скучный музейный лоск, по счастью, в доме так и не появил­ся. ­Дома-музеи великих литераторов – распространен­ный жанр, но редко когда они выглядят настолько живыми, оставленными хозяином будто вот только что, как эта ­переделкинская дача.

Помимо стихов и переводов в скромном переделкинском кабинете был закончен роман “Доктор Живаго”, публикация которого в Италии вызвала буквально всемирный резонанс.

Помимо стихов и переводов в скромном переделкинском кабинете был закончен роман “Доктор Живаго”, публикация которого в Италии вызвала буквально всемирный резонанс.

Дача Бориса Пастернака в Переделкине

Мебель в доме никогда не отличалась роскошью: бытовой аскетизм был присущ Пастернаку всю жизнь.

Мебель в доме никогда не отличалась роскошью: бытовой аскетизм был присущ Пастернаку всю жизнь.

В доме сохранились не только предметы мебели, произведения искусства и книги, но и плащ Пастернака, его кепи и сапоги.

В доме сохранились не только предметы мебели, произведения искусства и книги, но и плащ Пастернака, его кепи и сапоги.

Сегодня терраса дома служит сценой во время проходящих в Переделкине литературных чтений.

Сегодня терраса дома служит сценой во время проходящих в Переделкине литературных чтений.

Окрестности дома Пастернак любил за “неземную и завидную прелесть”.

Окрестности дома Пастернак любил за “неземную и завидную прелесть”.

Текст: Сергей Ходнев

Фото: Фриц фон дер Шуленбург; corbis/all over press; diomedia; bridgeman/Fotodom.ru; Jerry Cooke/The LIFE Images Collection/Getty; Images/Fotobank.ru
опубликовано в журнале №11 (134) НОЯБРЬ 2014

Комментарии