Дом Чехова в Ялте

Около часа ночи 2 июля 1904 года в отеле немецкого курорта Баденвейлер доктор Чехов проснулся от сильного удушья и впервые в жизни вызвал врача самому себе. Прибывший коллега осмотрел пациента и велел подать шампанского. Таков был профессиональный врачебный обычай, значение которого прекрасно понимали оба. И вся сцена идеально соответствовала той невозмутимости, с которой профессия и эпоха предписывали относиться к вопросам жизни и смерти. Чехов сел на постели, сказал коллеге по-немецки: “Я умираю”. Повторил то же по-русски для жены, улыбнулся бокалу: “Давно я не пил шампанского”. Через несколько минут он умер. На часах была половина второго.

Дом Чехова в Ялте

Когда известие пришло в Ялту, Мария Павловна Чехова повесила телефонную трубку, решительным шагом прошла в гостиную, подошла к часам на стене, перевела стрелки на половину второго и остановила. В этот момент дом Чеховых в Ялте стал домом-музеем Антона Павловича. А Мария Павловна – его добровольным пожизненным директором. С этого дня и до своего последнего она жила на страже памяти: среди экспонатов и ради них.

Собаки при ялтинском доме обитали самые пролетарские — дворняжки. Но именно здесь была написана “Дама с собачкой” и родилась мода на шпицев.

Собаки при ялтинском доме обитали самые пролетарские — дворняжки. Но именно здесь была написана “Дама с собачкой” и родилась мода на шпицев.

Чеховы – брат, сестра и мать – переехали в свой новый дом в Ялте в сентябре 1899 года. В декабрьской книжке журнала “Русская мысль” вышла “Дама с собачкой”. На ялтинской набережной стали прогуливаться курортницы с белыми шпицами – намекая то ли на готовность к приключениям, то ли просто на цветущую сложность души. Также в Ялте были написаны “Архиерей”, “В овраге”, “Невеста”, пьесы “Три сестры” и “Вишневый сад” – почти весь так называемый “поздний Чехов”, лучший Чехов.

Гостиная. Скатерть вышита матерью и сестрой Чехова. На стене — картина Николая Чехова “Бедность”. Часы “Павел Буре” остановлены на времени смерти владельца.

Гостиная. Скатерть вышита матерью и сестрой Чехова. На стене — картина Николая Чехова “Бедность”. Часы “Павел Буре” остановлены на времени смерти владельца.

Сам “поздний Чехов” вставал почти на рассвете, возился с рукописями, с книгами или в саду. Спать ложился в девять вечера – от скуки: больше занять себя было нечем. Зачем он здесь, знали все и он сам. Оба его легких были поражены туберкулезом. Чехов жил и скучал только для того, чтобы умереть попозже. Надежд на выздоровление не было никаких.

Кабинет Чехова в Ялте — одна из самых темных комнат в доме. Цветные стекла вставили по желанию хозяина, чтобы взбодрить световой фон.

Кабинет Чехова в Ялте — одна из самых темных комнат в доме. Цветные стекла вставили по желанию хозяина, чтобы взбодрить световой фон.

Доктор из пансиона в Баденвейлере высказался о его смерти так: “Может, больной и был хорошим писателем, но врачом он был никудышным”, – свою болезнь упустил и запустил. Когда завещание было оглашено в ялтинском доме, вдова, актриса МХТ Ольга Книппер, “выбежала на нижнюю террасу, упала в кресло и, рыдая, говорила: – Я надеялась, что Антон обеспечит мою старость, а оказалось, что мне придется работать всю жизнь”. 

Кабинет. Письменный стол рядом с нишей. Дом освещался керосиновыми лампами. Но в кабинете Чехов предпочитал свечи. На стене — шкафчик из Абрамцева.

Кабинет. Письменный стол рядом с нишей. Дом освещался керосиновыми лампами. Но в кабинете Чехов предпочитал свечи. На стене — шкафчик из Абрамцева.

Его сделки с недвижимостью также не принесли ничего. Все московские квартиры “раннего Чехова” были съемными, со случайной мебелью. Уже будучи литературной звездой, он купил под Москвой имение Мелихово. Покупка потребовала большого ремонта, инвестиций и нервов: “Отдирали обои, наклеенные на рулонный картон, выносили в сад, клали на снег. Из них во множестве выползали черные тараканы, которых тут же поедали гyси. Антон Павлович обследовал стены и гyсиным пером собирал клопов в полоскательницу” (М. П. Чехова). Всего через пять лет Чехов продал имение. По векселям в рассрочку на несколько лет, без забот о выгоде; вся сумма так и не была выплачена.

Дом оборудовали всеми возможными удобствами, был даже телефон.

Дом оборудовали всеми возможными удобствами, был даже телефон.

Но немецкий врач ошибался. Доктор Чехов был опытным практиком, а значит, хорошим диагностом. Просто ему было всего двадцать четыре, когда из легких впервые пошла кровь. В силу чего дальнейшая жизнь стала слишком ясной, чтобы иметь к ней какие-либо вопросы. Обзавестись семьей? Любовные приключения Чехова (включая женитьбу на Ольге Книппер) были кратки и чрезвычайно разрушительны для женской психики, – слишком по-разному он и девушки понимали, что такое “любовь до гроба”. Засесть за “большую вещь” из русской жизни, с типами, судьбой, разговорами, как беспрестанно советовали ему в письмах литераторы старшего поколения? Построить дом? Посадить дерево? Или написать мемуары? 

Чехов с женой, актрисой МХТ Ольгой Книппер.

Чехов с женой, актрисой МХТ Ольгой Книппер.

Темное, безрадостное детство в Таганроге – “тошно и страшно вспоминать”. Нищая юность – отец, мать и братья сбежали от кредиторов в Москву, предоставив разгребать дела шестнадцатилетнему Антону. Затем бедная московская молодость с каторжным трудом за копейки и оравой родственников на шее (отец разорился, мать постарела, сестра не замужем, старшие братья потихоньку спивались). А какая гадость эта медицинская практика! “Все это противно, должен я вам сказать. Девочка с червями в ухе, поносы, рвоты, сифилис – тьфу!!!” (Из письма Суворину.)

Комната Марии Павловны Чеховой. На подоконнике — радиоприемник: хозяйка комнаты и директор музея умерла в 1957 году.

Комната Марии Павловны Чеховой. На подоконнике — радиоприемник: хозяйка комнаты и директор музея умерла в 1957 году.

Он не собирался жить долго и, кажется, не очень-то хотел: “Я мещанин во дворянстве, а такие люди недолго выдерживают, как не выдерживает струна, которую торопятся натянуть”, – спокойно докладывал он тому же Суворину. Собственный литературный талант выглядел здесь неуместно, что ли. Как яркая лампа в убогой нищей комнате. “Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценой молодости” – а также здоровья, наивной свежести и веры в человечество. За свои нечастые подарки жизнь драла с Чехова втридорога. И словно для того, чтобы не показалось мало, накинула сверху еще и болезнь. С точки зрения человека, который имеет дело с литературной композицией и стилем, жизнь была настолько масштабно тупа, преисполнена однообразных несчастий, а главное, пошла и бездарна, что это было уже чересчур: над ее абсурдом оставалось только посмеяться.

Спальня Чехова. Слева — “глубоко­уважаемый шкаф”. На стене — саквояж, который Чехов купил по дороге на Сахалин.

Спальня Чехова. Слева — “глубоко­уважаемый шкаф”. На стене — саквояж, который Чехов купил по дороге на Сахалин.

Естественно, такая позиция смолоду сделала Чехова крайне циничным человеком. А стало быть – весьма приятным для окружающих. Он никогда не терял присутствия духа, здравого смысла, чувства юмора и легкой, но непробиваемой отстраненности от происходящего. Люди часто принимали это за “тактичность”. Или, что еще забавнее, “любовь к человечеству”. Ни режиссер Константин Станиславский, ни ведущая актриса и исполнительница главных ролей Ольга Книппер, никто-никто во всей труппе МХТ и всем зрительном зале не мог поверить своему “обожаемому Антону Павловичу”, что “Чайка” и “Вишневый сад” – комедии.

Веранда. Южный дом больше подорвал здоровье владельца, чем укрепил: стекла не спасали от зимнего морского ветра. А печей не хватало для того, чтобы протопить помещение целиком. Белые занавески в доме были повешены по настоянию Чехова — как он выражался, “чтобы солнце не мешало яички кушать”, но никакие кавычки не передают саркастической интонации, с которой он это произносил. Наведение уюта казалось ему делом глубоко комичным.

Веранда. Южный дом больше подорвал здоровье владельца, чем укрепил: стекла не спасали от зимнего морского ветра. А печей не хватало для того, чтобы протопить помещение целиком. Белые занавески в доме были повешены по настоянию Чехова — как он выражался, “чтобы солнце не мешало яички кушать”, но никакие кавычки не передают саркастической интонации, с которой он это произносил. Наведение уюта казалось ему делом глубоко комичным.

С середины 1890-х начали умирать его сверстники с аналогичным диагнозом. В Остроумовской клинике Чехову сделали диаграмму легких – с пораженными верхушками. В 1898 году он дал себе еще лет пять или шесть. Он собрался умирать. И решил привести в финальный порядок сразу все – свои деньги (продал права на издание прозы), свою недвижимость (продал Мелихово и участок земли в Гурзуфе), свое собрание сочинений (первым делом были казнены около трех сотен ранних рассказов) и всю свою жизнь. Он построил дом. Женился. И даже посадил вокруг дома сад. Но при любой возможности уезжал отсюда то в Москву, то в Башкирию, то в Европу, поскольку не видел в отсрочке большого смысла. И вернулся из Германии уже на московское Новодевичье кладбище.

Вишневый сад был высажен Чеховым собственноручно. “Вишневый сад” написан тоже здесь.

Вишневый сад был высажен Чеховым собственноручно. “Вишневый сад” написан тоже здесь.

Сестра была объявлена главной наследницей, и это примирило ее с фактом существования законной жены, вернее, уже вдовы. С молчаливой (а иногда и весьма активной) подачи брата Мария Павловна заворачивала с порога всех своих женихов и надеялась на взаимность. Она вела дела Чехова, она вела хозяйство Чехова, она представляла его интересы в Москве. Она была замужем за русской литературой. Именно она, наконец, нарисовала архитектору Шаповалову эскиз ялтинского особняка – нечто среднее между татарским домом и русской дачей с деревянной верандой. Женитьба брата была для нее шоком – более чем для кого-либо. Но смерть брата снова сделала Марию Павловну главной женщиной его жизни и хозяйкой его дома. И дом она не сдала больше никогда. Ни в 1919 году, когда шли бои за Крым: на пирсах расстреливали пленных, по ночам вламывались с обысками, соседи разбежались, кто за границу, кто в глубь России, и только Мария Павловна храбро садилась на подоконник, мыла окна и пела (“Я старалась показать, что мне не страшно”), хотя умирала от ужаса. Ни в 1941-м, когда в Ялту вошли немецкие войска. В доме Чехова расположился штаб, но даже по такому случаю седая гарпия не покинула свои комнаты, а священный кабинет Антона Павловича строго заперла на ключ. Ни, главное, после войны: когда нещадно жучили всех, кто был “под немцами”. Это было не просто везение. И не цепь совпадений.

Cемейство Чеховых в Таганроге, 1874. Антон — стоит второй слева. Мария — сидит перед ним.

Cемейство Чеховых в Таганроге, 1874. Антон — стоит второй слева. Мария — сидит перед ним.

Все было гораздо фантастичнее. Домик в Ялте хранила на расстоянии Olga Chekhoff – королева красоты Третьего рейха, любимая актриса Гитлера, а в прежней жизни – племянница Ольги Книппер и жена Михаила Чехова (племянника Антона Павловича). В 1941 году Ольга Чехова упирала на свои заслуги перед германским правительством, а в 1945-м – на свои заслуги перед советской разведкой. Мария Павловна держалась с мужеством человека, не ведающего об истинном положении дел. А то бы, наверное, умерла от инфаркта: она не была авантюристкой. В кабинете и спальне Чехова все вещи честно лежат на тех местах, где были оставлены хозяином.

Почти все дома, в которых Чехов жил более или менее долго, сохранились и  стали музеями — даже флигель в Таганроге, где родился будущий писатель.

Почти все дома, в которых Чехов жил более или менее долго, сохранились и  стали музеями — даже флигель в Таганроге, где родился будущий писатель.

Частая гостья Чеховых переводчица Татьяна Щепкина-Куперник нахваливала их дом довольно бестактно: “У Чеховых поражало меня всегда: откуда у этой семьи, начавшей жизнь в провинции, в мещанской обстановке, в бедности, явился такой огромный вкус и такое благородство и изящество? Ни одной вещи не было, которая бы резала глаз, ничего показного: какое-то внутреннее достоинство чувствовалось в доме и в обстановке Чеховых – как и в них самих”. Она имела в виду вот что. Это не дом преуспевающего писателя. Нет там плюша, тяжких диванов-шкафов-комодов, мясистой тропической зелени – всей этой сытной тесноты, свидетельствующей, что жизнь финансово удалась. Простую легкую мебель может запросто передвигать с места на место один человек. Это и не модный артистический дом – там царит почти стародевическая опрятная умеренность и почти нет “современного искусства”, если не считать двух абрамцевских шкафчиков и работ Левитана (фотографии знаменитых знакомых веером повесила на стену уже Мария Павловна). И даже не интеллигентская “профессорская квартира”: в доме Чехова не наблюдались развалы бумаг и почти не было книг – только энциклопедия и медицинские справочники в застекленном шкафу.

Дом в Сумах, где Чеховы проводили лето в 1888–1889 годах. Дома-музеи Чехова есть также в Москве и в Гурзуфе. Сам Чехов такому весьма бы удивился — покинув очередное жилье, он не оставлял там ничего, что напоминало бы о бывшем обитателе. Дома на фото еще не сделались музеями и вид имеют крайне запущенный.

Дом в Сумах, где Чеховы проводили лето в 1888–1889 годах. Дома-музеи Чехова есть также в Москве и в Гурзуфе. Сам Чехов такому весьма бы удивился — покинув очередное жилье, он не оставлял там ничего, что напоминало бы о бывшем обитателе. Дома на фото еще не сделались музеями и вид имеют крайне запущенный.

Нет практически ничего, что идентифицировало бы это жилище с биографией хозяина. Хозяин этого дома не любил свою биографию. Сюжет ее, впрочем, был того достоин: “выдавливать из себя по капле раба” – не слишком-то завидная участь. Чехов полагал, что если выдавить раба, то в человеке останется одно лишь прекрасное – и лицо, и одежда, и душа, и мысли, и милый домик в Ялте. Но ошибся в прогнозе. Когда доктор Чехов проснулся от удушья и впервые в жизни вызвал к себе врача, жена побежала колоть лед для компресса, чтобы унять кровотечение. “На пустое сердце лед не кладут”, – остановил он ее. Специфичную саркастическую интонацию, конечно, не передают кавычки, проставленные Книппер в мемуарах: мизантропический юмор, принятый между братом и сестрой, она вообще считывала плохо, наполняла пафосом, воспринимала всерьез и постоянно обижалась. Это и были последние слова Чехова. Все остальное было произнесено им всего лишь в рамках принятого среди врачей ритуала.

Дом в Мелихове.

Дом в Мелихове.

Текст: Юлия Яковлева

Фото: Фриц фон дер Шуленбург; GETTY IMAGES/FOTOBANK.COM
опубликовано в журнале №7 (42) июль 2006

Комментарии