Михаил Тумаркин родился в Москве в 1963 году. В 1986-м окончил МАрхИ, учился у Бориса Еремина и Эдмунда Гольдзамта. В 1989-м основал фирму “Ампир”, занимающуюся проектированием зданий и парков в классическом стиле. Самое важное для него – коллеги, архитекторы и ландшафтные архитекторы: Таисия Вольфтруб, Дмитрий Шелест, Петр Завадовский, Александр Игнатьев, Юрий Грамаков, Екатерина Филиппова, Ирина Череватенко, Ольга Виноградова, Екатерина Тарник, Любовь Вильде, Михаил Юденков, Евгений Зверев.
Сегодня, когда архитектура принимает лишь одну презумпцию – презумпцию беспрецедентности, признать, что у твоего проекта есть некие прототипы, отважится не каждый. Не говоря уже о том, чтобы указать на эти прототипы и объяснить, как и почему ты с ними работал. “Здесь мы обратились к строгой версии классицизма и взяли за образец Старый музей Шинкеля в Берлине” – так Михаил Тумаркин, глава архитектурной компании “Ампир”, рассказывает об одной подмосковной усадьбе, выстроенной по его проекту в начале 2000-х. “Длинный фасад напоминает одновременно Карло Росси и постройки Джона Нэша, окружающие Риджентс-парк в Лондоне” – это о доме, спроектированном для участка Кремлевской набережной возле Большого Каменного моста. И все же история эта не про отвагу. Она про совпадение – когда представления о том, что красиво, что разумно и что удобно, сходятся в одной точке. Эта точка – классика.
В 1990-е Тумаркин создал в Москве несколько интерьеров, которые не остались незамеченными ни публикой, ни профессиональной критикой. За ними последовали проекты городских и загородных домов. Каждая усадьба представляет свою версию классики – от еще не забывшего барокко английского классицизма Ванбру и Хоксмора до строгого палладианства, от маньеризма с его масштабными сбоями и фантастичными деталями до тяжеловатого ампира.
Начиная с прошлого года Тумаркин со своими сотрудниками строит дворец в Юго-Восточной Азии. Нет, не в смысле дом в пышном, “дворцовом” вкусе, а самый настоящий дворец, в котором будут тронный зал, парадные, официальные, рабочие и жилые помещения, одним словом, все, что полагается жилищу монарха. В каждом интерьере, как это было прежде во дворцах и усадьбах, своя классика: более пышная – для парадных залов, строгая, в духе Роберта Адама – для гостиных, более женственная с рокайльными реминисценциями – для будуаров, более прагматичная – для библиотек и кабинетов.
Говоря с Тумаркиным о том, что значит сегодня работать в классике, и законно ожидая, что рано или поздно разговор упрется в генеральную оппозицию “классика – модернизм”, сначала недоумеваешь, отчего это он все никак не начинает клеймить современную архитектуру. Оказывается, полемика с ней закончилась для него давным-давно глубоким убеждением в ее непригодности для человеческой жизни. Впрочем, и оппозиция вскоре обнаружилась, хотя и не та, что ожидалась поначалу. Это оппозиция между настоящей и неграмотной классикой.
– Классика, – говорит Тумаркин, – сегодня один из наиболее фальсифицированных продуктов на архитектурном рынке. Делать ее могут единицы. Большая же часть того, что предлагается под этой вывеской, – обычный ширпотреб, лишенный всякого художественного качества и культурного смысла. Для нас же классика – совершенно иное: это традиция, укорененность в истории и – что далеко не последнее – определенный тип инженерного мышления. Мы стараемся не использовать новейших, не проверенных временем материалов и конструкций, потому что наши дома должны не только олицетворять стабильность своими классическими портиками, они должны быть такими на самом деле.
Что касается “на самом деле”, то тут речь не только о профессии. Тумаркин и живет в окружении классики – в его доме старинная мебель, он коллекционирует гравюры и стекло конца XVIII – начала XIX века, ездит на “ягуарах”, сделанных до прихода в компанию Иэна Кэллума, а высшей формой проектной деятельности считает классический парк. А еще, говоря о своих проектах и планах, вполне законному “я” предпочитает “мы”:
– Поскольку ваша рубрика называется “Портрет”, а не “Коллективный портрет”, я должен без конца говорить про себя – что я люблю, что не люблю, как работаю, что собираюсь строить и так далее. Но на самом деле каждый наш проект получается из усилий нескольких грамотных и предельно аккуратных в работе людей. Каждый из них вносит в него разное и абсолютно необходимое.
Моя роль, не менее важная, чем придумывание архитектурных решений, заключается в том, чтобы собрать этих людей вместе. Иначе невозможно. С классикой ведь такая история: в ней много правил, игнорировать которые никому не рекомендуется. Она основана на уважении к образцам, цитировать которые мы считаем делом достойным, в случае, конечно, если это грамотное цитирование. Римляне смотрели на греков, мастера Ренессанса – на римлян, архитекторы классицизма – на Ренессанс, а неоклассики 1900–1910‑х – на классицизм и ампир. Палладио не стыдно было сказать о своем монастыре делла-Карита в Венеции: “Здесь я подражал дому древних римлян”.
Фокус в том, что в рамках этой жесткой и, на первый взгляд, не располагающей к какой-то невероятной оригинальности системы возникали и возникают произведения, которые несут ясный отпечаток индивидуальности и заказчика, и архитектора. На самом деле все рождается на грани постижения правил и выхода за их пределы. И нет ничего удивительного, что, несмотря ни на какие прививки современности, и сегодня многие именно в классической архитектуре видят лучший способ организации пространства и считают классику своим настоящим миром.
Весь вопрос в том, кто им этот мир построит. Мастера, которые “грамоте знают”, как мы видим, имеются.
Фото: Яков Титов, архивы пресс-службы